Unde es?

Ex Terra

Надо сказать, что понимать по-английски и говорить по-английски это две большие разницы. Но в пять лет я этого не понимал, и говорил, что говорю по-английски, в то время, как я только слушал и с переменным успехом понимал, что мне сказали. Я говорил, что так устал говорить по-английски, когда, на самом деле я молчал, а вокруг все говорили по-английски. Короче, они говорили, а я уставал. Особенно я уставал говорить по-английски с Мисссвсейвконопушках — нашей учительницей. Опять-таки, она говорила, а я уставал.

«Веааюфром?»—вопрошала она как-то на одном уроке. И дети, все как один, отвечали: «Аймфромландан!» Тут она, видимо, решила преподать классу урок географического разнообразия и обратилась с таким же вопросом ко мне. В тот день я был в классе один такой разнообразный—Кришны по какой-то причине не было.

Ну вот, хотела разнообразия, а получилось безобразие. «Веааюфром, Ларри?»—обратилась она ко мне свысока. Дело в том, что и этот вопрос мы с мамой проходили, но я понял, что сейчас будет опять что-то наподобие вотизенейма и решил уйти в себя от греха подальше и вести себя в очередной раз молча. Этот вопрос мне задавали и раньше. И каждый раз, когда я на него отвечал, все взрывались взрывами хохота, как и в случае папиных рассказов.

Мы жили в Ноти Хилл, как я всем говорил. Вот тут и начинало твориться невообразимое, и кто-нибудь обязательно называл меня “оуюноотибой”! Кто знает английский, как знал его тогда я, тот не услышит разницы между словами Notting (Hill)—Ноттинг Хил, названием лондонского района, и naughty (boy)––непослушный, озорной мальчик.

Джон и Эзра Китсы никакого отношения не имеют к этому посту

Хоть было и не понятно, о чем весь сыр-бор-колбаса, но мне это льстило—я же был папин сын. «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Баловливый холм», – переводил папа на русский, и тогда взрывом хохота взрывалась только мама. В классе я благоразумно рассудил, что не время, не место, и не тот человек Миссвсявконопушках, чтобы оценить мое чувство юмора. И вот я ушел в себя.

А в себя я уходил, втягивая голову в плечи, и пытался рассмотреть кончик носа сразу двумя глазами. Когда я продемонстрировал это маме, она оценила мою пикантную косинку, но сказала, что вне дома лучше уходить в себя каким-нибудь другим маршрутом. Ну вот, а Миссвсявконопушках не оценила ни моей косинки, ни тактичного ухода в себя. Закатила глаза, а маме потом говорила: «Ребенок не знает, откуда он, где он родился, где его корни! Неужели вы до сих пор ему не рассказали? Иван не помнящий родства—позор семье и горе нации!» Она-то, оказывается, хотела, чтобы я сказал, что я аймфроммоскоу, но мне-то она этого не сказала.

Про Ивана без родства я, скорей всего, тоже досочинял, но она действительно много чего маме наговорила, а мама стояла и не знала, что сказать. Да, этого, от нее, по-моему, и не требовалось.

Когда я вырос, а мама стала умнее, как она сама говорила, она любила рассуждать о том, как бы она могла остроумно ответить этой Миссвсейвконопушках в тот далекий день, но не ответила, поскольку умная мысля приходит опосля. А у меня теперь тоже разговор короткий с теми, кто прежде, чем познакомиться со мной, спрашивает веааюфром, только заслышав мой акцент. Я обычно говорю: «Планета Земля». И люди теряют дар речи. Как будто первый раз о такой планете слышат.

Where are you from, really?

And what do you say when you don’t feel like explaining?

How many times have you changed the answer, anyway?